долларов ставок на кону. Если он сейчас своей властью не допускает меня до Боя, то до завтра он точно не доживет. Мне вот так почему-то кажется. Просто масса желающих найдется предъявить ему претензию. Окончательную, бесповоротную и обжалованию не подлежащую.
Док смотрит на меня, я смотрю на него. Тут надо учесть, что он — один из немногих, кто знает меня в лицо, точнее, кто знает Зверобоя в лицо. Поскольку я до сих пор мыслю — в смысле существую, — то свою главную профессиональную обязанность он выполняет. Молчит как рыба об лед. Сами понимаете, не все ставят на человека, кто-то ставит и на зверя. А проигрывать всегда обидно бывает. Особенно проигрывать большие деньги.
— Док, как видите, вполне здоров. В прекрасной форме. К бою готов. Как юный пионер.
* * *
Док уходит. Я ложусь на кушетку, беру мобильник и звоню Алексею:
— Я минут двадцать отдохну. Можете с ребятами в буфет пока сходить. Потом начнем одеваться. Массажист, я так думаю, сегодня мне вообще не понадобится.
Я закрываю глаза, пытаюсь поймать нужный ритм дыхания, и начинаю постепенно расслаблять мышцы, стараясь не пропустить ни один внутренний зажим, ни одну напряженную мышцу. Затем, уже в состоянии полного мышечного расслабления, подключаю мою словесную формулу:
— Мне тепло, мне легко, мне свободно…
Почти уже Зверобой…
Стук в дверь выводит меня из состояния полузабытья. Входит Алексей.
— Начнем одеваться? — спрашивает он.
— Да. Пора. Только с рукой поосторожнее. Давай попробуем эластичный бинт. Пусть небольшая потеря подвижности руки, но есть шанс, что я смогу хоть что-нибудь ею сделать.
Итак, приступим. Сначала очень легкий спортивный костюм, чистый хлопок, я не переношу ничего синтетического на голое тело. Затем специальный защитный воротник: горло у человека — самое незащищенное место, а хищники обычно нацелены именно на него. Легкая накладка на плечи и толстый набрюшник (вам никогда живот не распарывали, ну так — чтобы кишки наружу?). А дальше уже идет сам защитный комбинезон — толстая синтетическая шкура, внутри которой есть что-то вроде легкой пластиковой кольчужки. От скользящего удара лапой защищает, но не больше.
Осталось только одно движение молнии, чтобы застегнуть комбинезон. Алексей смотрит на колечко, которое висит у меня на шее. Я отрицательно покачиваю головой. И Алексей застегивает мне молнию до подбородка. Эта сцена повторяется уже десятый раз за последние два года. Запрещено, нельзя, опасно. Опасно для меня. Кстати, на груди у меня шрам. В форме маленького колечка. На том месте, куда это колечко в первом же бою мне вмял страшный удар звериной лапы. Но я его никогда не снимаю. А кто знает, что было бы, если бы я его снял…
Теперь самое главное. Алексей осторожно, чтобы не порезаться, достает из сумки и начинает аккуратно надевать мне на руки боевые перчатки с закрепленными лезвиями-когтями. Затем, так же аккуратно, — специальные кроссовки с сильно изогнутыми, чтобы не мешались при ходьбе, лезвиями. Зашнуровать — особое искусство. Сидеть все должно как влитое. Как мое собственное. А может, это уже и есть — мое собственное?!
И почти сразу же раздается звук сигнала, имитирующего гонг. Две минуты до выхода. И около трех минут мне идти по коридору. Или нам с Ним идти по коридору? Или Ему идти по коридору?
Я ведь Его практически не знаю. Пересекаемся всегда на встречных курсах. Можно сказать, почти незнакомы. Иногда мне просто противно о Нем думать.
А иногда… Возможно, не так уж сложно быть мягким, слабым, нерешительным. Не так уж сложно быть таким рассеянным и беспомощным, таким ранимым и таким беззащитным.
А ему, Зверобою, — проще?! И где бы я сейчас был, если бы не Он? Точнее, был бы вообще сейчас я, если бы не Он? Может быть, Марина потому и любила меня, что инстинктивно чувствовала во мне какой-то намек на Его присутствие. Присутствие того, кто скорее сдохнет, чем сдастся. Присутствие мужчины, рядом с которым любая женщина может наконец почувствовать себя слабой. Иногда я Его просто ненавижу. А ведь Он уже столько раз спасал мою жизнь. Не свою — а именно мою.
Нет. Думаю, все как раз наоборот. И Он — это подарок мне от Марины. Мой ангел-хранитель, как ни странно это звучит. Частичка ее души, ее силы воли, ее умения побеждать. Очень похоже на то, если вдуматься…
Меня вдруг захлестывает волна страха. Страх возникает сначала острой колющей точкой в груди, в районе сердца, затем разливается парализующей ледяной волной по всему телу. Такое знакомое ощущение. Ведь с ним я просыпаюсь каждую ночь.
Страх сдавливает мне грудь медвежьими объятьями. Я не могу даже вдохнуть глоток воздуха. Сейчас надо постараться расслабиться, переждать несколько секунд, затем, стиснув зубы, собрать все силы для мысленного рывка вверх — к запредельно высокой планке, которую я должен взять…
Есть!!! Внутри меня словно что-то взрывается, меня захлестывает волна силы, ярости, ненависти, от соприкосновения с которой мгновенно испаряется лед страха. И удивительное ощущение внутренней свободы.
Назову себя — Зверобой!!!
«Это есть наш последний и решительный Бой»
Я иду по длинному коридору. Сзади — моя команда. Почти как у боксеров. Вот только мой соперник пойдет без свиты. Не так торжественно. Зато этого расстояния ему хватит на несколько прыжков. А я иду медленно, расчетливо, лишь бы не расплескать хоть капельку энергии по дороге.
Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.
Ничего не вижу. Сейчас я практически расфокусировал глаза: пусть отдохнут пока. Смотреть мне сейчас не на что — не на любителей же чужой крови, заполнивших Дворец Спорта.
Ничего не слышу. В ушах затычки, потом еще и шлем. В Бою мне слух не нужен, звук может только отвлечь.
Ничего никому не скажу. А с кем мне говорить-то? И о чем? Я вот Марине многое не успел сказать. Собирался — в тот день. Даже колечко успел купить. И еще Алле не успел. А все остальные — свободны, не до вас сейчас мне. И не только сейчас, уж если правду говорить.
Передо мной открывается последняя дверь, и я выхожу на Пятак. «Пятак» — так мы называем круглую площадку, обнесенную оградой из прозрачного, очень прочного пластика. Пятак чуть поменьше цирковой арены, но побольше боксерского ринга. Почему «Пятак»? А потому что он только может показаться кому-то достаточно просторным. Но когда открывается другая дверь и из нее выпрыгивает хищник, то площадь Пятака как-то стремительно сжимается почти в точку, где, кажется, и нет никакого
